Окончание Пятого путешествия капитана Калашникова,спасение матери Святой девушки из ада и благополучное возвращение домой героя Калашникова и его верного друга Георгия Стечкина.

Вверх по Ущелью, ведущему вниз.

И мы продолжили восхождение на гору под названием Ущелье. Надо же было, в конце концов, отыскать покойную и грешную мать святой девушки. За тем же мы сюда и забрались. Но поднялись по отвесной скале мы метра на три не больше, как снова выпали из этого времени и места, чтобы оказаться совершенно в иных месте и в иные времена. Даже не знаю, как точнее описать наше местонахождение…Мы со Стечкиным, не в пример предыдущему случаю, оставались невидимыми наблюдателями, более того, мы оказались в воспоминаниях некоего старика, который сидел в глубокой задумчивости на прибрежной скале и вспоминал прожитую жизнь. Позже я понял, кто этот человек, когда он жил и чем прославился. Не понял я отчего именно мы нырнули в его воспоминания, и как это могло произойти, я тоже не понял.

У этого нищего старца было громкое римское имя — Квинт Септимий Флоренс Тертуллиан. Он жил в третьем веке со дня рождения и казни на кресте Иисуса Христа. Но что значит имя человека, чьи останки давно сгнили в земле? Тертуллиану не суждено было воскрешение. Во всяком случае,до дня Страшного суда. Как краски тускнеют со временем на ярком свете, так и имя человека блекнет, остается же просто человек – старый, мудрый и немощный телом. А потом рассыпается в прах и его оболочка. Остаются только воспоминания.

Ветер играл белыми волосами Тертуллиана, а он смотрел вдаль, погрузившись мыслями в своё, уже далёкое прошлое. Сначала перед ним появился отец, карфагенский сотник, чьё лицо и тело было иссечено многочисленными шрамами, затем прозвучали его слова: «Сын! Моя жизнь была трудна и полна опасностей. Я прошел путь от простого легионера до сотника. Видел много горя и несправедливостей, но я не жалуюсь. Именно благодаря этим невзгодам я понял, что главное в жизни: это вера в свою собственную правоту. Если ты уверен в ней, в правоте, шагай вперед, и победа будет в твоих руках. Дрогнешь, невольно солжешь, и всё, ты пропал! Сын, я дал тебе хорошее образование, но никто не сможет упрекнуть меня в том, что я баловал тебя. Может быть, я даже был слишком суров с тобой. Ты рос, как боец во время похода, спал, подстелив только плащ, ел самую простую пищу. Это был мой первый урок тебе: никогда не делай для себя поблажек, а всё остальное – почести, высокие должности и богатство придут сами».

В следующее мгновение Тертуллиан, перескочив через добрых два десятка лет, увидел себя уже молодым юристом, выступающим с речами в суде. Он становился на защиту преследуемых христиан, а в Риме это было опасное занятие. Защитник вместе со своими подзащитными мог оказаться на арене цирка и стать легкой добычей голодных львов. но молодость не ведает страха. Модный юрист витийствовал, его голос гремел, разносясь над головами слушателей: «Высокий суд! Римляне! Вы считаете себя хозяевами жизни? И это правда! Но именно ваше высокое положение обязывает вас быть примером для тех, кто не рожден в Вечном городе. А теперь оглянитесь вокруг себя! И что же вы увидите? Воровство, или как её еще называют – коррупцию, вы увидите! Коррупцию на всех уровнях государственной власти! Мерзавцы и подлецы с помощью подкупа добиваются высоких постов! Префекты погрязли в обжорстве и разврате, не следят за порядком на улицах города! А там бандиты грабят и убивают ни в чем не повинных граждан! Да и сами граждане Рима ничуть не лучше: они спешат в цирк, чтобы поглазеть на то, как гладиаторы режут друг друга! И нет милосердия в сердцах зрителей! Вы не боитесь своих богов, потому что и боги ваши ведут себя так же, как вы: жрут, пьют без меры и распутничают!

Мы со Стечкиным увидели жирного судью, багрового от гнева. Он вскричал: «Адвокат Тертуллиан, предупреждаю вас! Ваши речи близки к оскорблению богов, а это великое преступление!»

Но тот, кого судья назвал Тертуллианом, продолжал свою речь: «За что же вы судите этих христиан? За то только, что они не совершают тех мерзостей, которые совершаете вы? За то, что их бог не похож на старого греховодника Юпитера? За это вы хотите отдать их на растерзание львам? А, если вы действительно невинных людей отправляете на верную смерть, то разве ваш суд можно назвать правым? Нет, это позорное судилище!»

И вновь закричал толстый судья: «Молчите, Тертуллиан! Я вынужден прервать заседание суда. Речи адвоката всё больше напоминают призывы к мятежу. И в отношении христиан предельно ясно: они виновны и все,как один, подлежат казни!»

И Тертуллиан, который вызывал во мне все большее сочувствие и все большую тревогу за его будущее, сказал: «Если таков вердикт римского суда, то я покидаю этот проклятый город! Я возвращаюсь на родину, в Африку, в эту обитель мужества и свободомыслия! Славьте своих богов, за то, что они не дали моему земляку Ганнибалу присоединить Рим к владениям Карфагена!»

Последние слова адвоката потонули в гуле протестующих криков и проклятий римлян. А потом вновь произошел перенос во времени и в воспоминаниях стари кА появился он сам лет тридцати-сорока, то есть, средних лет. Теперь он был с бородой, на груди у него был крест. И какой-то человек, наверное, друг молодости Тертуллиана, радостно приветствовал его слова: «Дружище, ты ли это? Тебя трудно узнать в одеяниях христианского пресвитера. Да и потом, я думал, что ты в Риме».

Священник ответил старому другу: « Я бежал прочь из этого вертепа на родину, в милую моему сердцу Африку».

Друг, а я как-то образом понял, что его имя Секунд, продолжал расспрашивать христианина: «Рожденный в Карфагене, всегда стремится на родину. Но как ты стал христианином? Скажи мне, только честно, как ты можешь верить в сказки о распятом Боге?

«Что же,- сказал Тертуллиан, — в Риме я всюду видел воровство, разврат, грабежи, а то и убийства. А у христиан есть заповеди, которые воспрещают всё это. Например, не возжелай добра ближнего своего, не прелюбодействуй и не убивай. И это правильно, только так и можно жить. Знаешь, я понял, душа человека по природе своей христианка. Одни понимают это поздно, другие вообще никогда не могут этого постичь. Ты спрашиваешь, как я могу верить в сказку о распятом Христе. Отвечу тебе просто: верую, ибо абсурдно!»

Секунд кивнул головой: «Понимаю: вера слепа. Но, может быть, есть что-нибудь помимо еще и помимо веры? Логического, философского, обоснования существования Бога вы, христиане, не допускаете?»

Тертуллиан сказал речь, вернее, произнес проповедь. Он задал себе вопрос и ответил на него: «Что может быть общего у философии и веры? – Да ничего общего у них быть не может! Ничего! Один из учеников Христа – Павел, как мне кажется, уже довольно точно ответил на твой вопрос. Он сказал: «Бог стал человеком, принял крестную смерть и на третий день воскрес. Только так можно было исцелить искаженную грехом природу человека. Только так можно было подарить нам – вновь, как в Эдеме, – бессмертие, которого мы по своему желанию и по своему разуму лишились там же. Только так приходит Бог – способом, невообразимым для человека. И потому верным. Для нас, христиан, это Путь, Истина и Жизнь. И Любовь. В которой есть спасение. И это правда. Потому что этого «не может быть».

Друг ответил: «Ты прав, мне этого понять не дано. В такое можно только верить. Но у уразумел только то, что ты, мой бывший друг, изменился не только внешне, но и внутренне. И нам отныне с тобой не пути. Прощай, тот, кто некогда был моим другом Тертуллианом!»

Он ушел, на ходу разводя руками, а мы с Тертуллианом совершили еще один скачок в его воспоминаниях. Теперь бывший адвокат, а теперь священник спорил уже не с судьей,не с другом Секундом,а с епископом. Он всегда с кем-нибудь спорил, и делал это напористо. «Ваше преосвященство, — наступал он на старенького епископа, — я слышал о воине-христианине, который отказался от венца мученика. Он скрыл, что исповедует веру во Христа и тем спас свою жизнь. Правдив ли этот слух?» Епископ кивнул: «Да, до меня дошли такие же норвости. Но почему ты меня об этом спрашиваешь, Тертуллиан? Ты что же, осуждаешь этого воина? А, если да, то за что же? Он ведь не отрекся от своей веры, и спас свою жизнь, жизнь христианина! Разве тем самым он совершил грех?» Тертуллиан потемнел лицом, сказал хмуро и не поднимая головы: «Мне кажется странным, что христианин уклоняется от мученичества за веру. Может, тот воин христианин только по названию? Не знаю, не мне осуждать его, ибо сказано: не судите, да судимы будете. Ведь и сам апостол Петр трижды отрекся от Учителя. Поэтому я задам другой вопрос: считаете ли вы, что для христиан могут быть послабления в соблюдении постов?» Епископ, не чуя подвоха в вопросе Тертуллиана, ответил радостно, с улыбкой: «Конечно же, послабления неизбежны. Если человек тяжело болен и готов отойти в лучший мир, то он может не соблюдать строгий пост».

Тертуллиан постепенно накалялся все боль: «Странные вещи я слышу от вас, ваше преосвященство. Неужели для христианина важнее сохранить своё немощное тело и продолжить страдания в этом бренном мире, чем встретиться с Христом? Нет, я бы так не поступил! Но скажите мне о женщинах. Должна ли христианка быть в головном покрывале в церкви, дома и на улице?»

Епископ в готовностью ответил на такой, казалось бы, простой вопрос: «Да, в доме Божьем она должна покрывать голову. Так же и на улице. Но у себя в доме ей дозволяется снять покрывало».

«И вновь я удивлен, — мрачно сказал Тертуллиан. – получается, что на людях одно, а дома – совсем другое. Такая вот двойная мораль. Нет,с этим я не могу примириться! Может, христианке дозволяется и лицо красить, подобно блуднице, соблазняющей мужчин?»

Епископ покачал головой и тихим голосом возразил: «Я этого не говорил».

Тертуллиан, все больше входя в раж, наседал на старика: «Тогда скажите мне вот о чем. Дозволяется ли женщине, если она стала вдовой, выйти замуж во второй раз?»

Епископ пожал плечами и ответил, как о само собой разумеющимся: «Почему бы и нет? Дозволяется выйти замуж во второй раз. Особенно если ее второй муж добрый христианин. Если же он язычник, то жена-христианка приведет его к истинной вере. Лучше деве соблюдать свою чистоту, но если уж она познала мужа, то пусть будет замужней».

Тертуллиан пока еще сдерживал свой гнев, но из последних сил. «Вот, значит, как? – спросил он. — А когда умрет второй муж, она и в третий раз выйдет замуж! И в четвертый!.. Но вот мой последний вопрос к вам: как вы относитесь к власти императора?»

И вновь епископ удивился вопросу, который, казалось бы, был совершенно ясен. Он терпеливо объяснил: « Мы сотрудничаем и подчиняемся верховному правителю». Тертуллиан вновь задал вопросы: « Ну, а если этот властитель вмешивается в духовные дела? Если он язычник или, что не лучше, еретик. Будете ли вы ему повиноваться?»

Старичок с усилием выдохнул: «Ну, и вопросы же у вас! Но я отвечу вам. Если властитель начнет притеснять нашу церковь, то мы всем клиром станем молиться, чтобы Господь вразумил такого правителя и отвратил его от суеверий. Надеюсь, что теперь вам всё ясно и больше у вас нет сомнений?»

Тертуллиан продолжал: «Нет, как раз сомнений у меня все больше. Если нами будет править язычник, то вы, пастырь христианского стада, будете ему повиноваться и исполнять его повеления?»

Епископ ответил: « Мне кажется, что вы уже не задаете вопросы, а обвиняете меня. Но я отвечу и на обвинения. Мы не воины. И не мятежники. Но мы будем делать всё, чтобы вразумить правителя».

И вот тогда Тертуллиан вскричал: «Получается, что церковь не следует христианским установлениям?! На словах одно, а на деле совсем иное! Так вот что я вам на это скажу: такая церковь не для меня! Я ухожу от вас!»

Епископ устало вздохнул, покачал головой и только потом ответил: «Вы вольны поступать, как захочется. Но я бы просил вас не быть поспешным в своих решениях. Не осуждайте церковь. Она будет жить и дальше и обращать людей в правую веру. А нас с вами, Тертуллиан уже не будет на свете. А с нами уйдут в небытие и наши сомнения. В том числе, и этот неприятный разговор».

Я вспомнил, что Тертуллиан разорвал с христианской церковью и сошел с еретиками, которых возглавлял Монтана. Этот человек был жрецом языческой богини Кибелы, но потом переменил веру, стал христианином, как он сам понимал эту веру. Естественно, что вскоре у него начались серьезные разногласия с римской церковью и Монтана решил основать собственную церковь, главной задачей которой была подготовка к скорому концу света. Он основал монастырь в горах, в удаленном месте в Малой Азии. Рядом с монастырем вырос город ожидающих конца света – Пепуза. В этот город и пришел Тертуллиан. Пришел и спросил: «Ты ли тот, кого называют Монтаном, бывшим жрецом языческой богини Кибелы?» Оказалось, что ересиарху знакомо его имя, он ответил вопросом: « Вижу я перед собой пресвитера Тертуллиана, бывшего римского юриста?» тертуллиан кивнул: «Да, это моё имя. Оба мы совершали ошибки, оба вступили в продажную римскую церковь. Теперь настало время вернуться на путь правды». Монтана распростер объятья: «Ты выбрал верный путь. Господь привел тебя ко мне. Входи же, путник». Тертуллиан же отстранился и сказал: «Войду, если ты ответишь на мои вопросы. Признаете ли вы власть императора-язычника?» Монтан ответил: «Нет, не признаем». Тертуллиан продолжил задавать вопросы – те самые, которыми испытывал раньше епископа: «Считаете ли вы, что христианка может вступать в брак во второй раз? Что она может ходить без головного покрывала? Что могут быть послабления в посте? Что, ради спасения жизни, можно скрыть, что ты христианин и тем избежать мученического венца?» Монтан ответил: «На все твои вопросы у меня один ответ – нет». Тертуллиан тогда сказал: «Что же, в таком случае, я смело переступаю порог вашей церкви».

Я знал, что вскоре у Тертуллиана возникли серьезные разногласия и с Монтаном и он, покинув эту секту, чтобы основать свою собственную церковь, которая просуществовала не менее века. И вот он ,седой старик, сидит на берегу моря, смотрит вдаль и вспоминает свою жизнь… На этом наше со Стечкиным видение оборвалось, мы снова оказались в преддверии буддийского ада, на скале пор имени Ущелье.

— Ну и ну! – воскликнул мой спутник. – От этих умных разговоров у меня голова идет кругом. Даже не верится, что мне пришлось всё это выслушать. Если мы и дальше будем выпадать из этого мира в прошлое, то, видать, нескоро доберемся до вершины.

И тут весьма кстати перед нами в воздухе появился китайский монах на своем диванчике.

— Что-то вы долго добираетесь до вершины, а там вас, возможно, ждет приятный сюрприз, — сказал он.

— Приятный? Для нас? В аду? – поразился Стечкин.

— На все ваши вопросы у меня один ответ – да. Так что садитесь рядом и мы быстро беремся на вершины.

Мы последовали его совету и вскоре оказались наверху.

Наверху

Вершина горы не поразила наше внимание чем-то особенным. Да с нее можно было обозревать окрестности ада – темные со вспыхивающими то там, то сям огнями.

Поверхность горы также была двухцветной: на черном мху росли кусты сплошь покрытые кроваво-красными спелыми ягодами. Жора протянул было к ним, чтобы сорвать и попробовать сочную ягоду, но китаец его остановил.

— Не советую ничего есть в аду, — сказал он. – Особенно эти ягоды.

— Почему? Они на вид такие аппетитные? – спросил Стечкин.

— Живот будет болеть, – объяснил монах. – Долго и сильно, а потом вы умрете.

— Ну, что ли живот у меня никогда не болел? Да и бессмертие мне не грозит, — возразил мой спутник, но ягод все же есть не стал. – Но если эти ягоды нам есть нельзя, то какой же приятный сюрприз вы нам обещали?

— Сейчас увидите, — пообещал он нам и полетел впереди нас. Его диванчик остановился у расщелины, черной молнией расколовшей гору.

— Ну, и что? – почти с вызовом спросил Стечкин.

— Смотрите внимательней, — ответил китаец.

Я, как он и советовал, посмотрел внимательней и заметил,что края обрыва, как глаз опушены ресницами. Только реснички белые и короткие.

— Это какое-то местное растение? – спросил я.

— Взгляните сами, — сделал он движение подбородком в сторону обрыва.

Я подошел и увидел, что это побелевшие от напряжения пальцы тех, кто цеплялся на край обрыва, как за последнюю возможность. Люди рядами висели давно – их лица от страха и напряжения исказились и стали напоминать трагические маски.

Подошел ко мне и Стечкин и, глянув вниз, присвистнув, сказал : — Ну, и ни хрена же себе!

— В чем вина этих людей? – сухо, чтобы не выдать хватившего меня негодования, спросил я у китайца.

— Этих? – удивился он. – Никакой и ни в чем их вины нет.

— Так какого же! – чуть не набросился на него Георгий, но я придержал его.

— Эти несут наказания за своих бездетных детей, которые не женились и не вышли замуж, а потому не родили внуков и внучек. Бездетность – это страшный грех!

— А как же монахи? – спросил Стечкин. И я, одновременно с ним, задал свой вопрос: — А в чем же для нас приятный сюрприз?

Китаец, проигнорировав вопрос Жоры, ответил мне: — Скорее всего здесь находится мать святой девушки, а ведь вы именно ее разыскиваете?

Дальше случилось сразу два действия. Первое заключалось в том,что над обрывом поднялась одна сухонькая и дрожащая ручка, как бы призывающая нас обратить на нее внимание. И Стечкин, поняв все сразу, схватившись эа эту ручку вытянул из обрыва изможденную индианку в рваном сари.

И тут же снизу пролетела сигнальная ракета – одна, вторая, третья, и я понял, что Святая девушка посылает нам сигнал об опасности. И опасность эта нешуточная, раз она выпустила сразу все ракеты.

Жора тоже это понял и был готов сигануть вниз, сжав в объятьях мать святой девушки.

— Сюда, — скомандовал китаец. Мы пригнули на его летающий диванчик, для которого четыре человека оказались тяжелой ношей, потому он быстро ринулся вниз. Но все у самой земли он затормозил и опустился довольно плавно.

Что же мы увидел?

Святая девушка, бледная от ужаса, стояла на корме нашего корабля, а на берегу, напротив нее приплясывало огромное синее чудище. Грацией оно напоминало слона, вернее, целое стало слонов, соединенных в одно целое. У него была одна шея,но у головы было сразу четыре лица, каждая из которых смотрела только в свою сторону – на запад, восток, юг и север. Из четырех ртов, мимо огромных клыков, вырывались клубы разноцветного дыма. Кроме того, рты издавали множество неприятных звуков: хрюкали, угукали, рычали и даже, как кажется, пукали. А уж глаз на синем толстом теле было просто не счесть.

— Ну, сейчас я его! – пообещал Стечкин, готовый голыми руками отдубасить синего урода-великана.

— Не надо, — остановил его китаец. – Это Махавира. Ужасный телом, но в душе он сущее дитя. Его легко обидеть, но кто же будет обижать невинного ребенка?

— Ничего себе дитятко! – удивился Жора.

— Его…своеобразная внешность должна отпугивать врагов буддийской веры, — объяснил монах.

Но тут Святая девушка завидев мать просто завизжала от радости и, спрыгнув на берег, не обращая внимания на прыжки и ужимки Махавиры, кинулась к старушке, чтобы сжать ее в своих объятьях.

Все молча и с интересом наблюдали за встречей ближайших родственниц. Только Махавира надулся и пробормотав обиженным голосом что-то вроде «ну, вот, опять я никого не смог напугать», потопал прочь.

— Ну ,что же, дело, вроде сделано , можно и домой возвращаться, — подытожил Стечкин.

— Да Святая девушка теперь на радости матери выйдет замуж и родит много мальчиков и девочек, — кивнул китаец.

— А как же остальные? Те, кто продолжают из последних сил цепляться побелевшими пальцами за край обрыва? – спросил я.

— Они – это уже не твоя забота, о доблестный Калашников, — сказал мне монах.

— А чья же? – задиристо спросил Стечкин. И монах ответил лаконично: — Моя. Для того и нужны бодхисатвы, чтобы помогать людям исправлять ошибки, сделанные ими при жизни.

— Так вы? – начал было Жора, но монах только улыбнулся и мы вчетвером разом оказались в моем кабинете.

Пока женщины, перебивая друг друга, рассказывали на непонятном нам языке последние новости, Георгий спросил у меня:

— И кто это был?

— Бодхисатва – это святой, который мог бы стать богом, но отказался стать небожителем, пока на земле есть людские страдания.

— Так им же не видно конца! – воскликнул Стечкин.

— Значит, бодхисаттвы, согласно данному им обету, прибудут с нами всегда, — пояснил я.

— Ну и ну, — этой фразой Стечкин поставил точку в нашем приключении. Но за ними последовали многие другие.

Добавить комментарий