Свое, на­ше и чу­жое

(Блок I.Рус­ский эпос)

Свое, на­ше и чу­жое

В этой кни­ге вы встре­ти­те мно­го слож­но­го и не­при­выч­но­го, но нач­нем мы с са­мо­го про­сто­го, по­ня­тий о сво­ем и чу­жом. Ка­за­лось бы, тут все яс­но: вот эта, на­при­мер, вещь моя и я ее, ес­ли не за­хо­чу, ни­ко­му не от­дам. Вла­ди­мир Ива­но­вич Даль в «Тол­ко­вом сло­ва­ре жи­во­го ве­ли­ко­рус­ско­го язы­ка» по­яс­ня­ет, что при­тя­жа­тель­ное ме­сто­име­ние ис­поль­зу­ет­ся для уси­ле­ния ме­сто­име­ний мой, твой, его, наш и про­ти­во­сто­ит по­ня­тию чу­жой. Вот ка­кие рус­ские по­сло­ви­цы при­во­дит Даль о сво­ем и чу­жом: «свое бе­ре­ги, на чу­жое не зарь­ся», «своя пе­чаль чу­жой ра­до­сти до­ро­же», «свой хлеб сыт­нее», «все лю­ди свои, да всяк лю­бит се­бя», «вся­ко­му ми­ла своя сто­ро­на» или «от сво­их от­стал, а к чу­жим не при­стал».

Ко­неч­но, мое мо­жет стать на­шим – мо­их ро­ди­чей, со­се­дей по до­му, ули­це, де­рев­не, го­ро­ду, стра­не. И даль­ше – всех лю­дей, все­го че­ло­ве­че­ст­ва, то есть, зем­лян, ведь мы тор­гу­ем друг с дру­гом, да­рим что-то, об­ме­ни­ва­ем­ся зна­ния­ми и пред­ме­та­ми ис­кус­ст­ва. Чу­жое от­сту­па­ет все даль­ше, в про­цес­се об­ме­на по­яв­ля­ет­ся все боль­ше на­ше­го. Но по­ня­тия чу­жо­го и сво­его не ис­че­за­ют, гра­ни­ца ме­ж­ду ни­ми со­хра­ня­ет­ся все­гда. И вот мо­жет на­сту­пить та­кой мо­мент, ко­гда нам мо­гут ска­зать: «Вот вы мно­го­му нау­чи­лись у чу­же­зем­ных на­ро­дов, а сво­его-то у вас ни­че­го нет!» Дей­ст­ви­тель­но, име­на у нас гре­че­ские, биб­лей­ские, есть сре­ди них гер­ман­ские, об­ще­сла­вян­ские, а соб­ст­вен­но рус­ских – кот на­пла­кал. У гре­ков есть «Одис­сея» и «Илиа­да», у фин­нов – «Ка­ле­ва­ла», у анг­ло­сак­сов – «Бе­о­вульф», у скан­ди­на­вов – «Стар­шая Эд­да», а где же древ­ние рус­ские пре­да­ния о со­тво­ре­нии ми­ра и древ­ней­ших бо­гах? Бы­ли­ны, но ведь они ни­че­го не го­во­рят ни о том, как воз­ник мир, ни о бо­гах, толь­ко о бо­га­ты­рях и кня­зе Вла­ди­ми­ре Свя­то­сла­ви­че, они ведь воз­ник­ли зна­чи­тель­но поз­же. Не­у­же­ли у нас нет ни­че­го сво­его и нам ос­та­лось толь­ко без кон­ца пе­ре­ска­зы­вать ан­тич­ные ми­фы?

Ко­неч­но, есть! В пер­вую оче­редь, это на­ши чу­дес­ные сказ­ки, к ко­то­рым мы от­но­сим­ся лег­ко­мыс­лен­но, счи­тая их все­го-лишь за­ба­вой для ма­лых де­тей. Вот лишь один при­мер то­го, что это не так. Мно­гие сказ­ки на­чи­на­ют­ся со слов «Жи­ли-бы­ли дед и ба­ба». Но речь здесь идет во­все не об оди­но­ких ста­ри­ках: еще до на­ча­ла XIX  ве­ка на Ру­си де­да­ми на­зы­ва­ли свя­тых пред­ков, по­кой­ни­ков, да и до сих пор во мно­гих де­рев­нях празд­ну­ют «Де­дов». Ес­ли бы об­ра­ти­лись к ка­ко­му-ни­будь ста­ри­ку и на­зва­ли его де­душ­кой, то он не­пре­мен­но оби­дел­ся бы: ведь то, не смот­ря на поч­тен­ный воз­раст, все еще жив и на тот свет по­пасть не то­ро­пит­ся. При­ме­ров то­го, как при раз­го­во­ре с на­ши­ми пред­ка­ми мож­но по­пасть впро­сак мно­го. Ну, вот, ска­жем, по­про­сят вас от­крыть дверь на­стежь. Что вы сде­лае­те? Рас­пах­не­те ее по­ши­ре? А вас под­ни­мут на смех, со­чтя пол­ным не­ве­жей, не знаю­щим са­мых про­стых ве­щей. Стежь это – это спе­ци­аль­ная план­ка, ко­то­рую вты­ка­ли в зем­лю, что­бы тут же не за­кры­лась от по­ры­ва вет­ра. Это и оз­на­ча­ло – от­крыть — на стежь. Рань­ше го­во­ри­ли – «от­крой две­ри сте­жью».

Что ж, мы про­дол­жим наш рас­сказ о тай­нах рус­ских ска­зок и по­пут­но бу­дем по­яс­нять зна­че­ния рус­ских слов, смысл ко­то­рых  по­за­был­ся или из­ме­нил­ся до не­уз­на­вае­мо­сти.

Итак, рус­ские сказ­ки…

Ка­ж­дый на­род с глу­бо­кой древ­но­сти имел сво­их ле­ген­дар­ных ска­зи­те­лей. Мо­жет быть, са­мым из­вест­ным из них был, да и по сей день ос­та­ет­ся, гре­че­ский сле­пой аэд Го­мер. Он бро­дил от од­но­го го­ро­да к дру­го­му и на пи­рах пра­ви­те­лей, за пре­дос­тав­ляе­мые еду и кров, рас­пе­вал под ак­ком­па­не­мент ар­фы эпи­чес­кие пес­ни о Тро­ян­ской вой­не, ко­то­рые, по­нят­ное де­ло, знал наи­зусть. Как же ина­че? Ведь Го­мер был слеп. Ну, а сле­по­му, как счи­та­ли, от­кры­ва­ет­ся то, что ос­та­ет­ся не­зри­мым для зря­чих. Та­ких ска­зи­те­лей и стран­ст­вую­щих му­зы­кан­тов в Ир­лан­дии на­зы­ва­ли бар­да­ми, на Ук­раи­не — коб­за­ря­ми, в Древ­ней Ру­си — боя­на­ми и гус­ля­ра­ми, а то и ско­мо­ро­ха­ми. Кста­ти ска­зать, Алек­сандр Сер­гее­вич Пуш­кин в од­ном из ва­ри­ан­тов дра­мы «Бо­рис Го­ду­нов» ус­та­ми сво­его пред­ка Гав­рии­ла Пуш­ки­на по­яс­ня­ет за­ня­тие сти­хо­твор­ца: «Пи­ит…Как бы ска­зать? По-рус­ски — вир­ше­пи­сец. Иль ско­мо­рох».

Да толь­ко сла­ва гре­че­ским аэдам и рус­ским ска­зи­те­лям дос­та­лась раз­ная. Счи­та­ет­ся, что Го­мер стал ро­до­на­чаль­ни­ком гре­че­ской, а че­рез нее, и всей за­пад­но-ев­ро­пей­ской ли­те­ра­ту­ры. Гре­че­ские ми­фы мы зна­ем толь­ко по то­му, что о них нам рас­ска­за­ли ан­тич­ные по­эты: Го­мер, Ге­си­од, Апол­ло­дор, Ови­дий, Вер­ги­лий  и дру­гие. Ну, а что же на­ши, рус­ские «го­ме­ры»? Зна­ем ли мы их хо­тя бы по име­нам? Два име­ни — из раз­ных эпох, нам все же из­вест­ны: это Бо­ян, о ко­то­ром упо­ми­на­ет­ся в «Сло­ве о пол­ку Иго­ре­ве», и скром­ная бол­дин­ская кре­сть­ян­ка Ари­на Ро­дио­нов­на, ня­ня Пуш­ки­на. По­эмы Боя­на до нас не дош­ли. А вот без Ари­ны Ро­дио­нов­ны не бы­ло бы зна­ме­ни­тых ска­зок Пуш­ки­на: ни «Сказ­ки о по­пе и ра­бот­ни­ки его Бал­де», ни «Сказ­ке о ца­ре Сал­та­не», ни «Сказ­ке о ры­ба­ке и рыб­ке», ни «Сказ­ки о мерт­вой ца­рев­не», ни «Сказ­ке о зо­ло­том пе­туш­ке», ни по­эмы «Рус­лан и Люд­ми­ла». Все эти про­из­ве­де­ния по­эта яв­ля­ют­ся очень та­лант­ли­вым, да­же ге­ни­аль­ным, пе­ре­ло­же­ни­ем на­род­ных ска­зок.

Ня­ня Пуш­ки­на — да­ле­ко не един­ст­вен­ная рус­ская ска­зи­тель­ни­ца. Бы­ло и мно­же­ст­во дру­гих, не ме­нее из­вест­ных, рус­ских «го­ме­ров». И бы­ло их на Ру­си в раз­ные вре­ме­на ве­ли­кое мно­же­ст­во. Упо­мя­нем лишь не­ко­то­рых из них. В со­ро­ко­вых го­дах XVIII ве­ка в За­оне­жье (го­род  Оне­га  в Ар­хан­гель­ской об­лас­ти, на бе­ре­гу Бе­ло­го мо­ря, в устье ре­ки Оне­га. Из­вес­тен с XVI ве­ка) про­сла­вил­ся Илья Елу­стафь­ев. Этот бед­ный ста­рик из де­рев­ни Шля­мин­ской, что на Вол­ко­ст­ро­ве, ос­но­вал це­лую шко­лу рас­сказ­чи­ков бы­лин. Сам он знал не­счет­ное мно­же­ст­во бы­лин и мог петь про бо­га­ты­рей це­лы­ми дня­ми. Сла­ва о нем рас­про­стра­ни­лась по всей Оло­нец­кой (го­род Оло­нец в Ка­ре­лии, на ре­ке Олон­ка, не­по­да­ле­ку от Ла­дож­ско­го озе­ра, из­вес­тен с 1137 го­да) гу­бер­нии. Кре­сть­я­не охот­но со­би­ра­лись слу­шать его и да­же пла­ти­ли за «ска­зы­ва­нье». Оче­ви­дец рас­ска­зы­вал: «Со­бе­рет­ся, бы­ва­ло, сход­ка, му­жи­ки и го­во­рят: «А ну, Илья Елу­стафь­е­вич, спой-ка нам бы­ли­ну». А он на ме­сто от­ве­тит: «По­ло­жи-тко пол­ти­ну, я и спою бы­ли­ну». Тут кто-ни­будь из бо­га­тых вы­ло­жит ему пол­ти­ну, и ста­нет Илья Елу­стафь­е­вич ска­зы­вать»

Илья Елу­стафь­ев про­жил до 90 лет и пе­ре­дал, как мы уже ска­за­ли, свой опыт мно­го­чис­лен­ным по­сле­до­ва­те­лям. Са­мым из­вест­ным его уче­ни­ком был кре­сть­я­нин де­рев­ни Гар­ни­цы Пет­ро­за­вод­ско­го (го­род Пет­ро­за­водск — сто­ли­ца Ка­ре­лии, порт на Онеж­ском озе­ре, ос­но­ван в 1703 го­ду) уез­да Тро­фим Ря­би­нин. В За­оне­жье он про­жил всю свою дол­гую жизнь — все­го 94 го­да, ис­пол­няя бы­ли­ны об Илье Му­ром­це, До­б­ры­не Ни­ки­ти­че и дру­гих рус­ских бо­га­ты­рях. Эти ге­рои­че­ские об­ра­зы, во­пло­тив­шие идеа­лы прав­ды, чес­ти, доб­ле­сти, в его ис­пол­не­нии объ­е­ди­ня­ли раз­ные бы­ли­ны как бы в еди­ную по­весть. Вот от­ры­вок из его бы­ли­ны, за­пи­сан­ной со­би­ра­те­ля­ми фольк­ло­ра:

— То мо­ло­день­кой До­б­ры­нюш­ка Ми­ки­ти­нец,

Он по­ехал по раз­доль­ни­цу чис­ту по­лю.

Еще день-то за день быд­то дождь дож­жит,

А не­де­ля за не­де­лю, как ре­ка, бе­жит;

Да он в день ехал по крас­но­му по сол­ныш­ку,

То он в ночь ехал по свет­ло­му по ме­ся­цу.

Он подъ­е­хал ко го­рам да к со­ро­чин­ским…-

Здесь важ­но ска­зать, что все бы­ли­ны, все сказ­ки, ко­то­рые нам се­го­дня из­вест­ны — это об­ра­бот­ка уче­ны­ми то­го, что они ус­пе­ли за­пи­сать, слу­шая на­род­ных ска­зи­те­лей. А дру­гих ска­зок про­сто не су­ще­ст­ву­ет.

В ста­ри­ну их не за­пи­сы­ва­ли, ведь на бу­ма­ге те­ря­лась осо­бая ин­то­на­ция ис­пол­ни­те­ля. Да и со­всем раз­ное де­ло: чи­тать, ле­жа на ди­ва­не и слу­шать древ­нее ска­за­ние, си­дя у ко­ст­ра по­сле уто­ми­тель­но­го пу­те­ше­ст­вия, даль­не­го пла­ва­ния или за мо­но­тон­ной руч­ной ра­бо­той.

Был на Ру­си и сле­пой, по­доб­но Го­ме­ру, ска­зи­тель. Его так и зва­ли — Ми­ха­ил Сле­пой. Был он уро­жен­цем де­рев­ни Кар­та­шо­вой Киж­ской об­лас­ти  (Ки­жи —  ост­ров на Онеж­ском озе­ре, в Ка­ре­лии, где ны­не на­хо­дит­ся из­вест­ный на весь мир му­зей де­ре­вян­но­го зод­че­ст­ва). Он знал ве­ли­кое мно­же­ст­во «ста­рин и при­сказ­ней». Гус­ли у Ми­хаи­ла бы­ли тре­уголь­ные, в две­на­дцать струн. «Эда­ко­го пев­ца с гус­ля­ми,- го­во­ри­ли о нем ста­ри­ки спус­тя не­сколь­ко де­ся­ти­ле­тий по­сле его смер­ти,- не бы­ва­ло да и не бу­дет еще сто го­дов, а па­мять Ми­хаи­лы не за­бу­дет­ся». Не­смот­ря на свою сле­по­ту, Ми­хай­ло-гу­сель­щик обо­шел мно­го сел, де­ре­вень и мо­на­сты­рей, бы­вал и жи­вал в Пе­тер­бур­ге. В сто­ли­це обос­но­вал­ся его сын, вы­шед­ший из кре­сть­ян в куп­цы. Но сам ска­зи­тель вер­нул­ся в де­рев­ню -« в Пи­те­ре не мог жить, не по ду­ше ему бы­ло». Из уче­ни­ков Ми­хаи­ла Сле­по­го наи­боль­шей из­вест­но­стью как пев­цы бы­лин поль­зо­ва­лись в кон­це XVIII — на­ча­ле XIX ве­ка Фи­липп Кле­мен­ть­е­вич Си­зой и Три­фон Ива­но­вич Зло­бин.

Бы­ло на Ру­си и мно­же­ст­во жен­щин-ска­зи­тель­ниц. Од­на из са­мых из­вест­ных — На­ста­сья Сте­па­нов­на Бо­гда­но­ва, ко­то­рая нау­чи­лась сво­ему мас­тер­ст­ву от ба­буш­ки Гав­ри­лов­ны, ко­то­рую за ше­пе­ля­вость од­но­сель­ча­не про­зва­ли Шап­шой.

Как ни стран­но, но и в на­ши дни есть мно­го ска­зи­те­лей, на­при­мер в Ни­же­го­род­ской об­лас­ти, в рай­оне озе­ра Свет­ло­яр, с ко­то­рым свя­за­на ле­ген­да о не­ви­ди­мом гра­де Ки­те­же.

От­че­го же эти ска­зи­те­ли не жи­вут в го­ро­дах, да и не из­вест­ны в сто­ли­цах? Очень хо­ро­шее объ­яс­не­ние, на наш взгляд, при­вел боль­шой зна­ток рус­ско­го фольк­ло­ра Юрий Пет­ро­вич Ми­ро­лю­бов — офи­цер Бе­лой гвар­дии, вы­ну­ж­ден­ный по­ки­нуть Рос­сию: в го­ро­дах при­ня­ли но­вую ре­ли­гию — хри­сти­ан­ст­во, в де­рев­нях еще дол­гое вре­мя ос­та­ва­лись вер­ны древ­ним ве­ро­ва­ни­ям. В го­ро­дах раз­ви­ва­лась свет­ская куль­ту­ра, все бо­лее от­лич­ная от на­род­ной. «Но хри­сти­ан­ст­во,- от­ме­чал Ми­ро­лю­бов, —  вы­лив­шее­ся в рус­ское пра­во­сла­вие, ста­ло на­шим плоть от пло­ти и кость от кос­ти, осо­бен­но по­сле па­де­ния Ви­зан­тии. То­гда же пре­кра­ти­лось и ви­зан­тий­ское влия­ние на Русь. Что ка­са­ет­ся тол­щи на­род­ной, она от не­го убе­ре­глась, как убе­ре­жет­ся и от боль­ше­виз­ма. Ви­зан­тий­ское влия­ние ска­зы­ва­лось в го­ро­дах, та­ких, как Ки­ев, Мо­ск­ва и т.д. Де­рев­ня ему со­про­тив­ля­лась. Она-то нам и да­ла дра­го­цен­ный фольк­лор».

Мы мно­го го­во­ри­ли о рус­ском фольк­ло­ре — бы­ли­нах, сказ­ках и про­чих «ста­ри­нах», но, мо­жет быть, мы вы­да­ем «же­лае­мое за дей­ст­ви­тель­ное»? Мо­жет быть, речь все­го-лишь о не­ве­же­ст­вен­ных кре­сть­я­нах, ко­то­рые от ску­ки со­чи­ня­ли ка­кие-то не­бы­ли­цы?

Что ж, всем из­вест­на по­сло­ви­ца — «сказ­ка — ложь, да в ней на­мек». А на что на­мек – об этом в сле­дую­щей гла­ве.

————————

Русские слова:

Наш.Во-пер­вых, сло­вом «наш» обо­зна­ча­ли бу­к­ву «эн»,а уж во-вто­рых,это «нам при­над­ле­жа­щий». Это со­би­на на­ша. Со­би­на же или иначе собь – это и все по­жит­ки, и жи­во­ты (то есть,жиз­ни),и бо­гат­ст­во,ко­то­рое от Бо­га,все,что у нас есть. Вла­ди­мир Даль по­яс­ня­ет: «Собь на­ша дер­жит­ся за лю­бовь к ми­ру и лю­бовь к са­мо­му се­бе». В ста­ри­ну го­во­ри­ли: «знай на­ших, по­ми­най сво­их», «ва­ша силь­нее, а на­ша пра­вее». Или,с го­ре­чью: «что на­ше, то­го-то нам и не на­до».

—————————

Чу­жой – это не на­ша собь, не­знае­мый,не на­ше­го ро­да,ино­зем­ный. Ино­стран­цев на­зы­ва­ли чу­же­пле­мен­ни­ка­ми или чу­же­род­ца­ми,то есть,людь­ми чу­жо­го ро­да и пле­ме­ни. Чу­же­стран­ст­во­вать – оз­на­ча­ло пу­те­ше­ст­во­вать по чу­жим зем­лям,на чуж­би­не. Чу­же­умить­ся – зна­чит на­би­рать­ся чу­жо­го ума-ра­зу­ма,а че­ло­ве­ка,жи­ву­ще­го чу­жим умом,на­зы­ва­ли чу­же­ум­ком. Чу­же­яд – дар­мо­ед,без­дель­ник,ко­то­рый ест не то,что сам взра­стил или что ку­пил на свои день­ги. О кол­ду­не,ко­то­рый жи­вет не­нор­маль­но дол­го,го­во­ри­ли,что он чу­жой век жи­вет,то есть у дру­го­го че­ло­ве­ка часть жиз­ни и судь­бы во­ру­ет.

О чу­жом бы­ло сло­же­но не­ма­ло по­сло­виц:«свое бе­ре­гу, а чу­жо­го не на­до», «в чу­жое де­ло не суй­ся», «чу­жое го­ре не бо­лит», «чу­жим умом в лю­ди не вый­дешь», «чу­жим хле­бом да чу­жим умом не дол­го про­жи­вешь», «на чу­жой сто­ро­не и со­ко­ла во­ро­ной на­зо­вут», «чу­жим бо­гат не бу­дешь», «чу­жой мед го­рек».

—————————-

По­сло­ви­цы и по­го­вор­ки о сказ­ке:

Из сказ­ки сло­во не вы­ки­ды­ва­ет­ся.

Де­ти до ска­зок, что му­хи до бра­ги.

Ско­ро сказ­ка ска­зы­ва­ет­ся, да не­ско­ро де­ло де­ла­ет­ся.

Сказ­ка от на­ча­ла на­чи­на­ет­ся, до кон­ца чи­та­ет­ся, а в се­ред­ке не пе­ре­би­ва­ет­ся.

Вот те­бе сказ­ка, а мне буб­ли­ков вяз­ка!

——————

Пи­са­те­ли о рус­ских сказ­ках:

«…ве­че­ром слу­шаю сказ­ки — и вос­пол­няю тем не­дос­тат­ки про­кля­то­го сво­его вос­пи­та­ния. Что за пре­лесть эти сказ­ки. Ка­ж­дая есть по­эма».

Алек­сандр Сер­гее­вич Пуш­кин. Из пись­ма к бра­ту Льву Сер­гее­ви­чу Пуш­ки­ну.

——————————

« Там на не­ве­до­мых до­рож­ках

Сле­ды не­ви­дан­ных зве­рей;

Из­буш­ка там на курь­их нож­ках

Сто­ит без окон, без две­рей;

Там лес и дол ви­де­ний пол­ны;

Там о за­ре при­хлы­нут вол­ны

На брег пес­ча­ный и пус­той,

И три­дцать ви­тя­зей пре­крас­ных

Чре­дой из вод вы­хо­дят яс­ных,

И с ни­ми дядь­ка их мор­ской;

Там ко­ро­ле­вич ми­мо­хо­дом

Пле­ня­ет гроз­но­го ца­ря;

Там в об­ла­ках пе­ред на­ро­дом

Че­рез ле­са, че­рез мо­ря

Кол­дун не­сет бо­га­ты­ря;

В тем­ни­це там ца­рев­на ту­жит,

А бу­рый волк ей вер­но слу­жит;

Там сту­па с Ба­бою Ягой

Идет, бре­дет са­ма со­бой;

Там царь Ка­щей над зла­том чах­нет;

Там рус­ский дух… там Ру­сью пах­нет!

И там я был, и мед я пил;

У мо­ря ви­дел дуб зе­ле­ный;

Под ним си­дел, и кот уче­ный

Свои мне сказ­ки го­во­рил.

Од­ну я пом­ню: сказ­ку эту

По­ве­даю те­перь я све­ту…»

Алек­сандр Сер­гее­вич Пуш­кин, «Рус­лан и Люд­ми­ла»

—————————————

«И ста­рик Об­ло­мов, и дед вы­слу­ши­ва­ли в дет­ст­ве те же сказ­ки, про­шед­шие в сте­рео­тип­ном из­да­нии ста­ри­ны, в ус­тах ня­нек и дя­дек, сквозь ве­ка и по­ко­ле­ния. Ня­ня ме­ж­ду тем уж ри­су­ет дру­гую кар­ти­ну во­об­ра­же­нию ре­бен­ка. Она по­ве­ст­ву­ет ему о под­ви­гах на­ших Ахил­лов и Улис­сов, об уда­ли Ильи Му­ром­ца, До­б­ры­ни Ни­ки­ти­ча, Але­ши По­по­ви­ча, о Пол­ка­не-бо­га­ты­ре, о Ко­ле­чи­ще про­хо­жем, о том, как они стран­ст­во­ва­ли по Ру­си, по­би­ва­ли не­смет­ные пол­чи­ща ба­сур­ма­нов, как со­стя­за­лись в том, кто од­ним ду­хом вы­пьет ча­ру зе­ле­на ви­на и не кряк­нет; по­том го­во­ри­ла о злых раз­бой­ни­ках, о спя­щих ца­рев­нах, ока­ме­не­лых го­ро­дах и лю­дях; на­ко­нец пе­ре­хо­ди­ла к на­шей де­мо­но­ло­гии, к мерт­ве­цам, к чу­до­ви­щам и к обо­рот­ням.

Она с про­сто­тою и доб­ро­ду­ши­ем Го­ме­ра, с тою же жи­во­тре­пе­щу­щею вер­но­стью под­роб­но­стей и рель­еф­но­стью кар­тин вла­га­ла в дет­скую па­мять и во­об­ра­же­ние Илиа­ду рус­ской жиз­ни, соз­дан­ную на­ши­ми го­ме­ри­да­ми тех ту­ман­ных вре­мен, ко­гда че­ло­век еще не ла­дил с опас­но­стя­ми и тай­на­ми при­ро­ды и жиз­ни, ко­гда он тре­пе­тал и пе­ред обо­рот­нем, и пе­ред ле­шим, и у Але­ши По­по­ви­ча ис­кал за­щи­ты от ок­ру­жав­ших его бед, ко­гда и в воз­ду­хе, и в во­де, и в ле­су, и в по­ле цар­ст­во­ва­ли чу­де­са…Слу­шая от ня­ни сказ­ки о на­шем зо­ло­том ру­не — Жар-пти­це, о пре­гра­дах и тай­ни­ках вол­шеб­но­го зам­ка, маль­чик то бод­рил­ся, во­об­ра­жая се­бя ге­ро­ем под­ви­га, — и му­раш­ки бе­га­ли у не­го по спи­не, то стра­дал за не­уда­чи храб­ре­ца.

Рас­сказ лил­ся за рас­ска­зом. Ня­ня по­ве­ст­во­ва­ла с пы­лом, жи­во­пис­но, с ув­ле­че­ни­ем, мес­та­ми вдох­но­вен­но, по­то­му что са­ма впо­ло­ви­ну ве­ри­ла рас­ска­зам. Гла­за ста­ру­хи ис­кри­лись ог­нем; го­ло­ва дро­жа­ла от вол­не­ния; го­лос воз­вы­шал­ся до не­при­выч­ных нот.

Ре­бе­нок, объ­я­тый не­ве­до­мым ужа­сом, жал­ся к ней со сле­за­ми на гла­зах. За­хо­ди­ла ли речь о мерт­ве­цах, под­ни­маю­щих­ся в пол­ночь из мо­гил, или о жерт­вах, то­мя­щих­ся в не­во­ле у чу­до­ви­ща, или о мед­ве­де с де­ре­вян­ной но­гой, ко­то­рый идет по се­лам и де­рев­ням оты­ски­вать от­руб­лен­ную у не­го на­ту­раль­ную но­гу, — во­ло­сы ре­бен­ка тре­ща­ли на го­ло­ве от ужа­са; дет­ское во­об­ра­же­ние то за­сты­ва­ло, то ки­пе­ло; он ис­пы­ты­вал му­чи­тель­ный, слад­ко бо­лез­нен­ный про­цесс; нер­вы на­пря­га­лись, как стру­ны.

Ко­гда нянь­ка мрач­но по­вто­ря­ла сло­ва мед­ве­дя: «Скри­пи, скри­пи, но­га ли­по­вая; я по се­лам шел, по де­рев­не шел, все ба­бы спят, од­на ба­ба не спит, на мо­ей шку­ре си­дит, мое мя­со ва­рит, мою шер­ст­ку пря­дет» и т. д.; ко­гда мед­ведь вхо­дил, на­ко­нец, в из­бу и го­то­вил­ся схва­тить по­хи­ти­те­ля сво­ей но­ги, ре­бе­нок не вы­дер­жи­вал: он с тре­пе­том и виз­гом бро­сал­ся на ру­ки к ня­не; у не­го брыз­жут сле­зы ис­пу­га, и вме­сте хо­хо­чет он от ра­до­сти, что он не в ког­тях у зве­ря, а на ле­жан­ке, под­ле ня­ни.

      Иван Алек­сан­д­ро­вич Гон­ча­ров, «Об­ло­мов»

—————————

«Бы­ва­ло, в длин­ный зим­ний ве­чер при­ся­дем к круг­ло­му сто­лу, вы­пьем чай­ку, а по­том и за де­ло при­мем­ся. А ста­руш­ка, чтоб Ма­ше не скуч­но бы­ло, да чтоб не ша­ли­ла ша­лу­нья, сказ­ки, бы­ва­ло, нач­нет ска­зы­вать. И ка­кие сказ­ки-то бы­ли! Не то что ди­тя, и тол­ко­вый и ум­ный че­ло­век за­слу­ша­ет­ся. Че­го! сам я, бы­ва­ло, за­ку­рю се­бе тру­боч­ку, да так за­слу­ша­юсь, что и про де­ло за­бу­ду. А ди­тя-то, ша­лу­нья-то на­ша, при­за­ду­ма­ет­ся; по­до­прет ру­чон­кой ро­зо­вую щеч­ку, ро­тик свой рас­кро­ет хо­ро­шень­кий и, чуть страш­ная сказ­ка, так жмет­ся, жмет­ся к ста­руш­ке. А нам-то лю­бо бы­ло смот­реть на нее; и не уви­дишь, как свеч­ка на­го­рит, не слы­шишь, как на дво­ре под­час и вью­га злит­ся и ме­тель ме­тет».

Фе­дор Ми­хай­ло­вич Дос­то­ев­ский, «Бед­ные лю­ди»

———————-

«Ре­бя­та, от­ра­жая вол­не­ние взрос­лых, со­би­ра­лись в су­мер­ки на гум­не и на за­двор­ках и рас­ска­зы­ва­ли страш­ные сказ­ки о мерт­ве­цах, чер­нея боль­ши­ми рас­ши­рен­ны­ми гла­за­ми; и уже дав­но звал их до­мой зна­ко­мый и при­ят­но-сер­ди­тый го­лос, а они не ре­ша­лись вы­сво­бо­дить из-под се­бя бо­сые но­ги и про­мчать­ся сквозь про­зрач­ную пу­гаю­щую мглу».

Ле­о­нид Ни­ко­лае­вич Ан­д­ре­ев, «Жизнь Ва­си­лия Фи­вей­ско­го»

———————

«А вот степь го­во­рит не­бу сказ­ки, пе­чаль­ные сказ­ки. Пла­чет де­вуш­ка, про­во­жая до­б­ра мо­лод­ца! До­б­рый мо­ло­дец кли­чет де­ви­цу в степь. И вдруг — гей! Гро­мом гре­мит воль­ная, жи­вая пес­ня, и са­мо солн­це, то­го и гля­ди, за­тан­цу­ет по не­бу под ту пес­ню! Вот как, со­кол!»

Алек­сей Мак­си­мо­вич Горь­кий «Ма­кар Чуд­ра»

——————

«Я рас­ска­жу те­бе про это… То­же ста­рая сказ­ка… Ста­рое, все ста­рое! Ви­дишь ты, сколь­ко в ста­ри­не все­го?.. А те­перь вот нет ни­че­го та­ко­го — ни дел, ни лю­дей, ни ска­зок та­ких, как в ста­ри­ну… По­че­му?.. Ну-ка, ска­жи! Не ска­жешь… Что ты зна­ешь? Что вы все знае­те, мо­ло­дые? Эхе-хе!.. Смот­ре­ли бы в ста­ри­ну зор­ко — там все от­гад­ки най­дут­ся…»

Алек­сей Мак­си­мо­вич Горь­кий, «Ста­ру­ха Изер­гиль»

——————

«Не­ис­ся­кае­мы бы­ли со­кро­ви­ща па­мя­ти и фан­та­зии у этой ста­ру­хи; она час­то, сквозь дре­му, ка­за­лась маль­чи­ку то по­хо­жей на ба­бу-ягу сказ­ки, — до­б­рую и ми­лую ба­бу-ягу, — то на кра­са­ви­цу Ва­си­ли­су Пре­муд­рую. Ши­ро­ко рас­крыв гла­за, удер­жи­вая ды­ха­ние, маль­чик смот­рел в ноч­ной су­мрак, на­пол­няв­ший ком­на­ту, ви­дел, как ти­хо он тре­пе­щет от огонь­ка лам­па­ды пред об­ра­зом… Фо­ма на­пол­нял его чу­дес­ны­ми кар­ти­на­ми ска­зоч­ной жиз­ни».

Алек­сей Мак­си­мо­вич Горь­кий, «Фо­ма Гор­де­ев»

——————-

«Обо мне за­бо­тит­ся, — по­ду­мал пес, — очень хо­ро­ший че­ло­век. Я знаю, кто это! Он — до­б­рый вол­шеб­ник, маг и ку­дес­ник из со­бачь­ей сказ­ки…»

Ми­ха­ил Афа­нась­е­вич Бул­га­ков, «Со­ба­чье серд­це»

—————————

«И в домах старинных

Живут поныне сказки и былины,

Бывальщины,

Побаски старины…

…Я до утра порой не мог заснуть

У бабушки.

Чего в тех сказках нету!

День наступал. Душа тянулась к свету.

Наставь, родимая, на верный путь!»

Александр Яковлевич Яшин, «Присказки»

Добавить комментарий